July 11th, 2009

у зеркала

Дети - исчадие Ада.

Когда я была мелкая, я была вредная, дерзкая и капризная (хотя я, кажется, и сейчас такая). А мама моя и того хуже: если что решила, кремень, и чтобы все непременно было по её. Мало ли что кому не нравится, главное чтоб ей нравилось. И одевала она меня исключительно по своему вкусу, ну ничуть не интересуясь моим мнением. "Повернись, поворотись, покажись боком... угу... да, самое то... Ну что нравится?"
Думаете, мне? Неее, это она сама с собой разговаривала, а моего мнения никто и не ждал, а если я и успевала чего брякнуть, то кому я это говорила... сама не знаю...

Стало быть, были мне куплены в валютной "Березке" босоножки. Не то чтобы уж совсем без моего участия, нет, я была туда приведена, и мне было велено мерить. Я ринулась к другим и сразу же ткнула в них пальцем, но они оказались мне велики, чему сильно обрадовалась мама, сказав, что все равно бы их мне не купила, потому что ребенку такие мрачные цвета носить неприлич-ч-но. А те, что нравились ей, были все такие на ремешках, плоской подошве, форменные балеточки, но только открытые, и... о жуть... голубого цвета!
Честно признаюсь, красивые были. Я бы и сейчас такие надела, если бы не голубые.

Короче, после примерки, несмотря на слезы у меня на глазах, сморщенный нос и дрожащие губы, босоножки мне было велено оставить на ногах, и я с позором поплелась за мамой сначала к кассе, а потом на выход, чувствуя всеми фибрами своей детской души, что с этого момента жизнь моя кончена, и теперь все будут оборачиваться, показывать на меня пальцами и шепотом говорить: "Вот дура то, смотри чего напялила, где это видано - голубые босоножки..."

С этого дня я решила их погубить. Задача номер раз – сносить бысрто. Задача номер два – чтобы никто не догадался. Я стала ходить, как слон, волочить ноги по асфальту, стараясь содрать подошвы, а когда стояла, находила колдобину, беспрерывно лягала по ней то одной, то другой ногой, и выворачивала ступни так, чтобы разорвать ненавистные голубые ремешки. Мама сердилась, умоляла стоять спокойно и периодически кому-то жаловалась, что горе ей, горе, ребенок то растет какой нервный... Ей и в голову не приходило, что я не нервная. Я просто ничуть не менее упертая, чем она, и если уж что решила, то слово мое не меньший кремень, чем ее.

Я победила эти босоножки в три недели. С виноватым видом я подошла к маме, держа мучителей за хвосты, и всеми силами сдерживая внутренний триумф победителя, с расстроенным видом спросила, нельзя ли это починить, потому что вот... развалилось же все.
Мама рассмотрела мое подношение, осуждающе покачала головой и сказала сначала задумчиво сама себе: "Ну кто бы мог подумать... ведь валютный товар, а дерьмо дерьмом.", а потом уже мне: "Нет, моя дорогая, это починить нельзя. Это надо выбросить. Завтра же купим другие."
И мне были куплены другие босоножки, прекрасного бежевого цвета, которые я полюбила и в которых ходила года три, не меньше.

Когда я стала совсем взрослой девушкой, однажды с разговоре с мамой про качество импортной продукции, я вдруг выпалила: "Ну не нападай на бельгийцев, те босоножки я сама угробила." И рассказала ей все, как есть. Конечно, мама была в шоке. Она до сих пор от меня в шоке. И когда я становлюсь уж совсем неуправляемой, она говорит: "Да! Вот ты с детства такая! Да! Ты вся в тех голубых босоножках".
Как будто я в жизни ничего не сделала хуже, как погубить босоножки. Ох, бедная, бедная моя мама, если бы она только знала...